Зарегистрирован: 06.03.2005 Сообщения: 12000 Откуда: Обер-группен-доцент, ст. руководитель группы скоростных свингеров, он же Забашлевич Оцаат Поэлевич
Российская академия художеств еще раз обращается к Вам с просьбой, чтобы Вы остались на своем посту на следующий срок, выражая мнение всего художественного сообщества России, более 65 000 художников, живописцев, скульпторов, графиков, мастеров декоративно-прикладного, театрально-декорационного, народного искусства.
Призывы обратиться к Вам, просить Вас продолжить свою столь важную для страны президентскую работу приходят к нам со всех концов России, поскольку академия тесно связана со всеми ее регионами. В этом письме выражена позиция художников не только Москвы и Санкт-Петербурга, но и центральных областей России, Юга и Севера, Урала, Сибири, Дальнего Востока. В ходе работы приходится встречаться с людьми из всех частей России, и, уверяем Вас, они едины в желании, чтобы Вы остались главой нашего государства.
Мы благодарим Вас за постоянную поддержку отечественного искусства и художественного образования. Проводимая Вами мудрая государственная политика позволила российской культуре обрести новую жизнь.
Мы высоко ценим Ваши огромные достижения во всех сферах жизни России, то, что благодаря Вашим усилиям была достигнута социальная стабильность и прогресс, необычайно повысился авторитет нашей Родины во всем мире.
Для нас жизненно важно, что и после 2008 года Вы продолжите осуществлять свою выверенную и благотворную политику, что позволит сохранить позитивное направление государственной политики, гарантирующее стабильность и процветание отечественной культуры, лучших традиций нашего искусства, усиление мер по сохранению художественного исторического наследия и музейных ценностей.
Это остро чувствует художественная молодежь, которая часто оказывается в авангарде всей российской молодежи и которая серьезно относится к будущему России, немыслимому без Вас как президента нашей страны.
Мы надеемся, что Вы учтете мнение десятков тысяч художников и деятелей отечественных культуры и искусства о необходимости Вашего пребывания и после 2008 года на посту главы Российского государства. России необходим Ваш талант государственного деятеля, Ваша политическая мудрость. Очень просим Вас, глубокоуважаемый Владимир Владимирович, принять во внимание наши надежды на Ваше положительное решение.
От имени всех представителей творческих профессий в России,
З. Церетели,
президент Российской академии художеств;
Т. Салахов,
вице-президент Российской академии художеств;
А. Чаркин,
ректор СПб. ГАИЖСиА им. И.Е. Репина;
Н. Михалков,
президент Российского фонда культуры _________________ A la guerre comme a la guerre или вторая редакция Забугорнова
Забугорнов прав, некоторые статьи стоит копировать полностью, т.к. в будущем они могут оказаться недоступными.
Нечто подобное происходило с советскими газетами.
До некоторых интересующих меня удалось добраться, лишь содрав обои во время ремонта у весьма пожилой родственницы.
Скопировано отсюда: http://www.newsru.com/russia/19dec2007/prezd.html По-моему, первого места достоин Бондарчук ( третий) и Прусак, неожиданно оказавшийся последним Глава ЦИК Владимир Чуров лидирует в конкурсе хвалебных цитат о Владимире Путине
время публикации: 19 декабря 2007 г., 15:01
последнее обновление: 20 декабря 2007 г., 17:49
Журнал "Коммерсант Власть" собрал цитаты, восхваляющие президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина, в единый рейтинг и попросил пользователей интернета определить, кто хвалит гаранта лучше всех
Со значительным отрывом лидирует глава ЦИК РФ Владимир Чуров
На втором месте в этом рейтинге глава Евразийского движения националист Александр Дугин
В тройке и режиссер Федор Бондарчук
Журнал "Коммерсант Власть" собрал цитаты, восхваляющие президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина, в единый рейтинг и попросил пользователей интернета определить, кто хвалит гаранта лучше всех.
Со значительным отрывом лидирует глава ЦИК РФ Владимир Чуров, вопросивший: "Разве Путин может быть не прав?".
Его высказывание признали "самым подхалимским высказыванием" (так называется рейтинг) более 12% участников интернет-опроса. С Чуровым не сравнились ни рифмоплеты с хвалебными одами, ни сектанты, провозгласившие Путина богом.
На втором месте в этом рейтинге глава Евразийского движения националист Александр Дугин, заявивший: "Противников путинского курса больше нет, а если и есть, то это психически больные и их нужно отправить на диспансеризацию. Путин - везде, Путин - все, Путин абсолютен, Путин незаменим."
В тройке и режиссер Федор Бондарчук с изречением: "Все успехи в кинематографе были связаны с Владимиром Путиным."
В мае 2007 года социологи из "Левада-Центра" провели опрос и выяснили, что в тот момент большинство россиян считало, что в России нет никаких признаков культа личности Владимира Путина. Правда, каждый четвертый респондент оговорился, что предпосылки для этого создаются. В том, что в РФ уже есть все признаки культа личности Путина, уверены были 15% опрошенных.
Чертова дюжина лидеров
1. "Разве Путин может быть не прав?" - председатель ЦИК Владимир Чуров, 9 апреля, интервью "Коммерсанту". 12,29%
2. "Противников путинского курса больше нет, а если и есть, то это психически больные и их нужно отправить на диспансеризацию. Путин - везде, Путин - все, Путин абсолютен, Путин незаменим." - лидер Евразийского движения Александр Дугин, 17 сентября, прием газеты "Известия". 9,95%
3. "Все успехи в кинематографе были связаны с Владимиром Путиным." - Федор Бондарчук, 21 ноября, форум сторонников Владимира Путина. 9,04%
4. "Путин - это наше все." - Любовь Слиска, 3 мая, интервью ГТРК "Саратов".
5. "Личность Владимира Путина важнее для общества, чем институты государства." - член Общественной палаты Сергей Марков, 4 августа, дискуссия на тему "Российское государство: вчера, сегодня, завтра".
6. "Путин подарил чеченскому народу жизнь вторую! Аллах его назначил на это место... Путин - дар божий, он подарил нам свободу... Такой человек - находка для России. Пока у него есть здоровье, мы должны его просить, встать на колени, чтобы он правил государством." - Рамзан Кадыров, 18 июня, интервью журналу "Коммерсант-Власть".
7. "Ведь мы президента не выбирали. Я вместе со всей страной сидела перед телевизором, когда Ельцин назначил преемника. И только я увидела Владимира Владимировича, как мой дух возрадовался: "Всечеловек!". Его выбрал сам Бог!.. Ельцин - разрушитель, и Господь заменил его созидателем. Я это сразу узрела... Так вот в одной из прошлых жизней Путин был апостолом Павлом." - прихожанка секты Пресвятой Богородицы "Воскрешающая Русь", интервью газете "Московский комсомолец".
8. "Для меня сегодня (имею счастье говорить так, потому что никогда ничего не просил лично для себя) с именем Путина связано возвращение достоинства нашей стране и мне лично." - Никита Михалков, 27 ноября, программа "Судите сами".
9. "Я здесь несогласованная, сама в зал прошла. Здравствуйте, несравненный Владимир Владимирович!" - журналистка Мария Соловьенко, 1 февраля, пресс-конференция Владимира Путина.
10. "Говорилось, что Путин самый успешный деятель XX века. Я бы поставил вопрос шире. А кто был в истории успешнее, чем он, обладая таким потенциалом доверия, находясь всего восемь лет у власти?" - замдекана факультета прикладной политологии Высшей школы экономики Леонид Поляков, 20 сентября, круглый стол "План Путина. Этапы реализации".
11. "Когда Россия в муках и страданьях
Судьбу переломила вновь свою,
Вы твердою рукой сквозь испытанья
Остановили хаос на краю.
Когда народ почти утратил меру
Потерь и бед
Со всякой стороны,
Вы возродили вновь
Былую веру
В величие и общность всей страны.
Лишь Ваша воля,
Ваша сила духа,
Смогли они,
Сошедшие в одно,
Когда в России
Верх брала разруха
Остановить
Падение на дно.
Сегодня мы
Под знаком откровенья
У юбилейной памятной черты
Воспринимаем все
Ваш день рожденья
Как возрожденье
Правды и мечты!
И мы гордимся
В наших мыслях чистых,
Пусть даже зная
О трудах вперед,
Что мы взрастали
Все в рядах юристов,
Защитников прав наших и свобод!
И вот теперь,
Все трудности осилив,
Вобрав в себе
Все чаянья молвы,
Возглавивши "Единую Россию",
К грядущей славе
Поведете Вы!
Глубокоуважаемый Владимир Владимирович!"
- член Общественной Палаты Гасан Мирзоев, октябрь 2007 года.
12. "К тебе, как к сыну, обращаюсь: не уходи, остановись!
И снова к мысли возвращаюсь: Русь не бросай, сынок, держись!
Пример ты с Рузвельта бери, народ смелей вперед веди
к Сочи - вершине той горы, что покорить задумал ты!
В расцвете сил бросать нельзя страну - великую державу.
Она, измученная вся, ждет управления по нраву,
А разум твой - он пастор наш - ведет к победе справедливой!
И пост страны тогда отдашь, как приведешь к горе любимой!" - бывший начальник олимпийской сборной команды СССР по плаванию Владимир Гусаров, 30 ноября, публикация в газете "Комсомольская правда-Украина".
13. "Просто замечательно, что Владимир Путин сказал о книгах - это, действительно, наше духовное богатство", - Михаил Прусак, 26 апреля, комментарии пресс-центру администрации Новгородской области
Зарегистрирован: 06.03.2005 Сообщения: 12000 Откуда: Обер-группен-доцент, ст. руководитель группы скоростных свингеров, он же Забашлевич Оцаат Поэлевич
Профессиональных подхалимов и психически неуравновешенных людей везде хватает. Будь это расчетливый подхалимаж перед прямым начальником или восторг, сродни сексуальному, перед Вождем, Царем, Президентом... Актером, поп-звездой, спортсменом... Вышеприведенный пример - один из частных случаев "слишком человеческого". _________________ Вот так это происходит. Вам хочется с кем-то подружиться. Разговаривать вам неохота, встречаться лень, звонить некогда, тусоваться надоело, ужинать тяжело, приходить со своей диетой - неэтично, спать и лежать с вами в широком смысле новые друзья отказываются, молчать с вами им не о чем. В общем, дружить надо было раньше. (М. Жванецкий)
"Авторская программа Никиты Михалкова, показанная в минувшее воскресенье телеканалом "Россия" в рамках программы "Вести недели", - творение более камерное, хотя здесь, как и в "Повести о коммунисте", на экране тоже колосятся хлеба, идут по полю комбайны, летят самолеты, идут пароходы, а селяне и горожане радостными криками готовы в нем – новом лидере нации - приветствовать Отца. (Видеоряд, кстати, временами изумляет. Вот Путин, пилотируя военный самолет, за что-то там дергает, а в следующем кадре бомба, стремительно летящая вниз, попадает ровнехонько в здание, разнося его в клочья. Вроде наш президент пока ничего самолично не бомбил и вообще не воевал – в отличие от героя Малой Земли, своего предшественника-генсека?)
Но несмотря на стилистическое и концептуальное сходство двух экранных произведений, нельзя не заметить того главного, что все же отличает "Повесть о президенте" от "Повести о коммунисте": глубоко личностного отношения к герою. Никита Михалков не прячется за кадр, как Иннокентий Смоктуновский. И он, в отличие от Смоктуновского, не читает чужой текст, а произносит свой, выстраданный, исполненный высочайшего восхищения и нежнейшей любви, а потому трогающий самого автора буквально до слез.
Большому художнику и моральному авторитету нации решительно все равно, что "у кого-то может возникнуть ощущение: мол, не очень ловко говорить в лицо руководителю какие-то слова". Говорить в лицо руководителю "какие-то слова" и впрямь, наверное, неловко, особенно в день полуюбилея. Но те слова, которые находит Никита Сергеевич, пытаясь справиться со скупой мужской слезой, то и дело увлажняющей его лучистый взор, никак не могут вызвать чувства неловкости. Это не просто слова – это цветистый тост, или песнь, или даже гимн, дар сотворения коего, вероятно, передается по наследству, от отца к сыну (генетикам на заметку!)."
http://grani.ru/Culture/Cinema/m.128586.html
Зарегистрирован: 06.03.2005 Сообщения: 12000 Откуда: Обер-группен-доцент, ст. руководитель группы скоростных свингеров, он же Забашлевич Оцаат Поэлевич
М. МАЙЕРС: 22 часа и 7 минут в российской столице. Добрый вечер. У микрофона Маша Майерс. Мы с вами встречаемся в рамках программы «Лукавая цифра». Мы с Тоней Самсоновой ее проведем в традиционном составе. Наши гости - Маргарита Симоньян - главный редактор телеканала "Russia Today" и Сергей Кургинян - политолог, президент международного общественного фонда "Экспериментальный творческий центр". Говорить будем о президенте России В. Путине. Тема нашей программы – «Рейтинг Путина за рубежом». Цифра лукавая расскажет нам, как жители разных европейских стран и США, как воспринимают нашего президента, как к нему относятся. Растет рейтинг Путина или падает – вот обо всем об этом нам расскажут лукавые цифры. До 11 часов мы вместе с вами. Как обычно, в половине часа краткий выпуск новостей.
Сейчас 22 часа и 13 минут. У микрофона Маша Майерс и Тоня Самсонова. Я уже подчеркнула, что мы сегодня в традиционном составе ведем эту передачу.
А. САМСОНОВА: Добрый вечер.
М. МАЙЕРС: Маргарита Симоньян - главный редактор телеканала "Russia Today". Здравствуйте
М. СИМОНЬЯН: Здравствуйте.
М. МАЙЕРС: И Сергей Кургинян - политолог, президент международного общественного фонда "Экспериментальный творческий центр".
С. КУРГИНЯН: Здравствуйте.
М. МАЙЕРС: У нас сегодня сложная задача. Потому, что мы должны себе представлять не то как красиво воспринимают, как-то проще. Нам хочется верить, что нас не любят и мы это всячески при помощи цифр, без их помощи, всеми возможными способами это актуализируем постоянно. У нас же кругом враги, как известно, мы это недавно выяснили. Что касается российского лидера, то после его довольно резких замечаний, все-таки хочется понять, какой у него имидж и что люди о нем думают. Не политики, не эти продажные журналисты, которые в «New York Times» пишут продажные статьи.
А. САМСОНОВА: А сами люди. Которым он нравится, как персонаж новостей. Может быть, они действительно серьезно относятся к тому, что Путин влияет на политику России, считают, что его роль очень велика и поэтому присматриваются к нему, как к политическому лидеру. Нам хочется понять, насколько люди внимательно относятся к Путину.
М. МАЙЕРС: Вопрос «Ху из мистер Путин?» [англ. Who is Mr. Putin? – кто г-н Путин?] - до сих пор звучит?
С. КУРГИНЯН: Они уже спрашивают: «Вот из мистер Путин?» [англ. What is Mr. Putin? – Кто г-н Путин по профессии?].
М. СИМОНЬЯН: Столько тезисов сразу прозвучало, я даже не знаю, на какой из них начать отвечать. Что-то к россиянам очень жестко. Не совсем уж наш с вами народ идиот, что только на внешность смотрит. Я бы не согласилась. Даже сказала бы, что совсем не идиоты. Но дело не в этом. Я так понимаю, что мы сегодня обсуждаем внутренний имидж.
М. МАЙЕРС: Нет, мы не обсуждаем внутренний имидж.
М. СИМОНЬЯН: Прежде чем обсуждать, нужно определиться, какие страны мы имеем ввиду и даже какие регионы.
М. МАЙЕРС: Мы берем Европу и Америку.
М. СИМОНЬЯН: Мы берем Запад. Тут есть две вещи, как мне кажется, которые нужно разделить. Это СМИ, что пишут в СМИ, тенденция и что считают люди, судя по разным вопросам.
М. МАЙЕРС: Нас интересует второе, я могу вам сразу на этот вопрос ответить.
А. САМСОНОВА: И сколько первое влияет на второе.
М. СИМОНЬЯН: Наверняка влияет. Это же СМИ, многие из них влиятельные.
М. МАЙЕРС: Вы сказали сразу, что не такие в России идиоты, мы не только на внешность смотрим. На что еще смотрят обычные люди, которые живут в Америке и им надо что-то сказать про Путина. Им задают какой-то вопрос или у них формируется какое-то мнение. Они разбираются в тонкостях внешней политики, что ли? Или следят за ценами на топливо?
А. САМСОНОВА: Какого масштаба должно случиться событие, чтобы они запомнили фамилии его участников?
М. СИМОНЬЯН: Нужно понимать, что во многих странах и особенно в США, страна ассоциируется с лидером очень сильно, особенно в медиа. А медиа влияют на общественное мнение. И то, что происходит в России – это Путин делает. Вы почитайте заметки. «Путин принял решение, его решения такие-то…» Когда понимаешь, о чем идет речь, то понимаешь, что это где-то, в каком-то регионе закрыли газету.
А. САМСОНОВА: Насколько это отличается от того, как мы видим Америку, когда мы понимаем, что Конгресс у них – одно, а президент – другое.
М. МАЙЕРС: Кто понимает, Тоня????
М. СИМОНЬЯН: Не сильно отличается.
М. МАЙЕРС: Выйди на улицу и спроси, что такое Конгресс. Тебе будет один ответ из ста.
М. СИМОНЬЯН: Мне немножко неловко, что я одна говорю, вы извините меня.
С. КУРГИНЯН: Пожалуйста.
М. СИМОНЬЯН: Что касается Америки, она, как известно, страна гораздо более закрытая, чем Европа в том плане, что ее народонаселению гораздо больше наплевать на то, что происходит и в России, и в Европе и во многих других странах. Многие даже не знают, о чем речь. Сейчас цитировали, что 52 процента молодых американцев вообще не знают, кто такой Путин.
А. САМСОНОВА: Да. каждый второй американец в возрасте от 17 до 29 лет не назовет вам президента России. Но если быть до конца честным журналистом, то надо отметить, что в целом об американцах, то 71 процент знает, все-таки, кто такой Владимир Путин. Знают, что это президент России.
М. МАЙЕРС: Слава Богу, через 8 лет! Приехали! Замечательно!
М. СИМОНЬЯН: Я недавно видела очень серьезную выборку одной организации, которая анализировала медиа международные за этот год и Путин там по упоминаемости среди мировых лидеров месте на седьмом.
М. МАЙЕРС: ну, не плохо, наверное. И все-таки, хотелось бы Сергея Кургиняна к нашей беседе подключить.
С. КУРГИНЯН: Подключайте.
М. МАЙЕРС: Прежде чем мы к цифрам обратимся, какие, по-вашему, основные моменты формируют образ российского лидера за рубежом?
С. КУРГИНЯН: Мне кажется, что основное, что сейчас существует на Западе, и нам это придется признать, это кризис политического лидерства. Это тяжелый и серьезный вопрос. Он слагается из двух компонентов. Первое – это по факту. По факту не густо. Это не де Голь, не Рузвельт, разница очевидна. Второе – по тенденции. Есть тенденция говорить о смерти политики или о том, что медиа-элита хочет уничтожить политику, как явление. Обычно упоминают об этом шоу, что все политики становятся шоу-менами. И у нас тоже обожают играть спектакли. Все готовы сыграть любые роли. Жириновский, Хакамада, кто угодно. Вот эту театрализацию обществу, шоу, девальвация политика очень важна на Западе, потому, что сквозь это к власти продираются новые лидеры. Холодные, беспощадные, транснациональные и действующие на других основаниях, для которых смерть политики – это ее кредо. И, наконец, смерть идеологии, смерть субъектов. На фоне этих смертей, а также событий в Ираке и всего прочего, нельзя не сказать, что Путин хорошо смотрится. Он смотрится хорошо. Мне не хочется так говорить, что на безрыбье. Но на этом безрыбье он не может не смотреться. Очевидно. И он смотрится. Потому, что он игру держит, он быстро реагирует, он вполне современен.
М. МАЙЕРС: То есть, такие шоуменские качества?
С. КУРГИНЯН: нет. Он не шоуменский. Он играет в шоу.
М. МАЙЕРС: Как и все, наверное.
С. КУРГИНЯН: Он может. Это интересно. Казалось, что он не сможет, но он эту планку взял. Во-вторых, он в этом шоу не растворился. Он может проявлять идеологизм, жесткость, сарказм, очень много качеств, у него достаточно широкая палитра. И, конечно, он оказался безумно быстро обучаемым.
М. МАЙЕРС: Не важно, что он говорит, а важно как он говорит и преподносит. И Мюнхенская речь, которая, по идее, должна вызвать шок и трепет, она добавляет ему очков, потому, что он хорошо выглядит.
М. СИМОНЬЯН: Про Мюнхенскую речь конкретно я хотела бы сказать и это отвечает на вопрос, что влияет на восприятие. Очень сильно на восприятие России и Путина, а у многих эти вещи отождествляются, влияет желание многих, конечно не всех, но многих европейцев, их возмущение Америкой и тем, что она делает и их желание, чтобы в этом мире появился другой центр. Я думаю, что ровно с этим связаны совершенно цифры, которые нас удивили, которые пришли из Германии после Мюнхенской речи, когда 65 процентов немцев на вопрос «Поддерживаете ли вы тезисы Мюнхенской речи В. Путина?», а мы помним, что они были очень жесткие по отношению к США и вообще очень жесткие. 65 процентов немцев ответили «да».
М. МАЙЕРС: На таком «Троянском коне» можно сразу внутрь посадить Кастро, Чавеса, Ахмединежада, Путина…
С. КУРГИНЯН: Есть разница.
А. САМСОНОВА: Можно с вами поспорить цифрами, потому, что передо мной лежит опрос исследовательской компании «Хью рисёч», международный опрос. И сравниваются, как это часто бывает, действительно, уверенность и доверие в мире к таким лидерам, как Буш и Путин. И какой вывод делают исследователи? Они видят, что по сравнению с 2003 годом, в 2007 году в Европе очень сильно уменьшилось кол-во людей, которые поддерживают Путина и Буша. Очень сильно снижается доверие и к Бушу, и к Путину, это общая тенденция. Казалось бы, Западная Европа должна полюбить Путина, как антагониста Буша. Этой тенденции ожидали социологи во всем мире. Но на самом деле, этого не происходит. И не происходит такого разделения мира на две оси – Америка и Россия. Европейцы одинаково не любят Буша и Путина. Они разочаровываются в двух этих лидерах.
М. МАЙЕРС: Приведи пример, проиллюстрируй.
А. САМСОНОВА: 2007 год и 2003 год. Италия…
М. МАЙЕРС: Давай не динамику, а сравнение лучше. Что у Путина, что у Буша.
А. САМСОНОВА: Здесь видно во сколько раз уменьшилось. В Германии в два раза уменьшилось кол-во людей, которые любят Путина по сравнению с 2003 годом. Это данные июня этого года.
М. МАЙЕРС: Но в Германии любят 19, а Путина – 32 процента.
А. САМСОНОВА: В Великобритании…
М. СИМОНЬЯН: Вы хотите сказать, что в 2003 году Путина «любили» 60 процентов?
А. САМСОНОВА: Да. Более 60 процентов немцев с большим доверием относились к Путину.
М. СИМОНЬЯН: Давайте мы будем точнее. Какой вопрос там задается? Вы с доверием относитесь, вы любите или что?
А. САМСОНОВА: Насколько вы считаете, этот лидер проводит правильную политику?
М. СИМОНЬЯН: Третий уже вопрос.
С. КУРГИНЯН: Можно я? Политика – это уже моя. Правильная политика – это что?
А. САМСОНОВА: С вашей точки зрения.
С. КУРГИНЯН: А можно по-другому? Для того, чтобы вы меня любили, что я должен сделать?
А. САМСОНОВА: Вы должны в целом отвечать моим представлениям о том, как быть правильным президентом.
С. КУРГИНЯН: А можно, чтобы на куски я себя изрезал и вы съели бифштексы съели меня? Вам хочется есть. Я себя порежу на куски, пожарю, вы съедите, может быть после этого вы полюбите больше всего. Мы любим кого? Мы любим слабую Россию, которая позволяет немцам жить лучше, а русским хуже. Мы любим Россию, которая, я прошу прощения, иллюстрирует какой-нибудь тезис. Какую Россию мы хотели любить? Вдруг оказывается! Мы ждали этого. Мы видим какую-то другую Россию и мы ее не любим. Олицетворяется это Путиным.
А. САМСОНОВА: Мы хотели, чтобы Путин был таким-то и таким-то.
С. КУРГИНЯН: Каким?
А. САМСОНОВА: Вот непонятно каким!
С. КУРГИНЯН: Хорошим, немецким парнем. Лучшим немцем года. Немцы обожали Горбачева. Они его обожали за то, что он подарил им Советский Союз. Он бросил к их ногам Советский Союз и за это они его любили. Но Путин должен тоже бросить к ногам немцев остатки России? Отдать им Калининградскую область. У него будет 90 процентов рейтинг в Германии.
А. САМСОНОВА: Вы хотите залезть в голову каждому опрашиваемому?
С. КУРГИНЯН: Я спрашиваю об интересах. Вы сказали очень серьезный вопрос. Дело не в том, почему его любят или нет. Любовь – это другая моя специальность. Театральный режиссер и я не забуду одну из лучших реплик Путина, когда деятели культуры ему сказали, в самом начале это еще было, он на них смотрел скептически. А они сказали: «Мы же не денег с вас хотим, а другого». И он спросил: «Неужели любви?». Это была одна из лучших его реплик. Мне очень понравилось. Я просто знаю деятелей культуры, чего они хотят.
М. МАЙЕРС: Неужели любви?
С. КУРГИНЯН: Вопрос здесь заключается не в этом. Про любовь давайте оставим. А если он проводит политику, при которой России становится лучше, а немцам хуже, почему немцы должны его любить? Или считать, что это политика правильная?
А. САМСОНОВА: О том и делается наша передача. Одно дело, когда своя страна любит своего президента, потому, что им хорошо оттого, как он себя ведет. А другое дело, когда разные страны по разному относятся к лидеру другой страны. Тут надо выяснять причины. Но если мы видим, что во всей Западной Европе резко, в два раза уменьшается за 4 года любовь к лидеру другой страны, это наводит на мысли.
С. КУРГИНЯН: Любовь или оценка его политики?
А. САМСОНОВА: Оценка его политики.
С. КУРГИНЯН: Значит политика, которую он проводит, в их понимании не отвечает их интересам.
А. САМСОНОВА: Какая-то неправильная.
С. КУРГИНЯН: Нет. Она, может быть, правильная в России, но неправильная по отношению к Германии. Я отвечаю за свои слова. Все говорят, что М.С. Горбачев был абсолютным дитя на международной сцене. Маргарет Тэтчер к концу жизни ненавидела Горбачева. Она ненавидела его за то, что вопреки тому, что она чуть не на коленях стояла перед ним, чтобы он не дал соединиться Германии, он дал ей воссоединиться. Я хочу сказать, что Горбачев оказался действительно объективно лучшим немцем года. Он дал немцам то, чего они не могли считать. Коль говорил, когда это началось, он никогда не мог поверить, что русские разрешат, вдруг они объединяются. И Коль говорит: «У меня мелькнула мысль, а если мы сейчас запоем «Дойчланд, дойчланд юбераллес» [нем. Deutschland Ueber Alles – Германия превыше всего], нас ведь не поймут». Смысл заключается в том, что если у Путина будет рейтинг 100, когда он запоет «Дойчланд, Дойчланд..» и отдаст Калининградскую область, тогда все «зашибись». Для кого-то. Но не для нас. Поэтому я хочу понять. Я не хочу абсолютизировать это. Какие реальные компоненты политики, что осуществили в западном сознании? Мы должны бороться, это специальность других людей, за то, чтобы это западное сознание оказалось менее пластичным. Мы должны знать, чем будет лучше нам, тем многие на Западе будут считать, что им хуже. Продайте мне по 10 долларов.
М. МАЙЕРС: Это все понятно. Я прошу прощения.
М. СИМОНЬЯН: Осознание своей зависимости – это всегда болезненно.
М. МАЙЕРС: Мы эту тему обязательно обсудим. Правда, первая часть передачи завершается, потому, что у нас новости через несколько секунд. Маргарита Симоньян и Сергей Кургинян у нас в гостях. Это «Лукавая цифра», мы говорим о рейтинге Путина за рубежом и об отношении к российскому президенту.
НОВОСТИ
М. МАЙЕРС: 22 часа 34 минуты. Мы продолжаем. Это программа «Лукавая цифра». Наши гости - Маргарита Симоньян - главный редактор телеканала "Russia Today" и Сергей Кургинян - политолог, президент международного общественного фонда "Экспериментальный творческий центр". В конце прошлой передачи не очень поняли, за что любят, за что не любят, но мне кажется, что есть некое ощущение, вы совершенно правильно сказали о любви. Давайте поговорим о любви, потому, что я не социолог, я не могу понять, как оно формируется, но если о Джордже Буше рассказывают анекдоты, над ним смеются, потому, что смотрит в бинокль с закрытыми окулярами. Над ним смеются. У Джорджа Буша есть некая репутация. Во-первых, он смешон, простите. Во-вторых, есть к нему вопросы по войне в Ираке. Это основной момент, за который его не любят.
А. САМСОНОВА: И тоже самое с Владимиром Путиным. Его можно любить или не любить, его образ можно рассматривать по кусочкам.
М. МАЙЕРС: Совершенно справедливо. Будем резать его на кусочки и жарить из него мяса.
С. КУРГИНЯН: Насчет раскладывания на кусочки, эту музыку я разъял, как труп. И то, что вы у меня сейчас спрашиваете – это политическая культурология.
М. СИМОНЬЯН: Проблема в том, что каждый увидит свои кусочки.
М. МАЙЕРС: Есть общий срез, отношение формируется.
С. КУРГИНЯН: Это называется гештальт. Чтобы не грузить всех заумными словами, я напомню то, что все должны знать. Это «Евгений Онегин». «И в сердце дума заронилась;/Пора пришла, она влюбилась./Так в землю падшее зерно/Весны огнем оживлено./Давно ее воображенье,/Сгорая негой и тоской,/Алкало пищи роковой…../ И дождалась... Открылись очи;/Она сказала: это он!». Значит, смысл заключается в том, что давно ее воображение сгорало негой и тоской. Не ее, а там, внутри, есть идеальный образ. У вас есть образ. Когда я прихожу и раньше, чем я что-то делаю, вы сверяете меня с вашим идеальным образом. Попадаю или нет. я попадаю в десятку, в тройку. И этой вызывает первый гештальт. Потом вы думаете, как использовать парня, есть ли у него деньги, сводит ли в ресторан. Но вначале вы говорите: «Он это или нет?» Если он – вам уже наплевать, сводит в ресторан или не сводит.
М. МАЙЕРС: Ну вот, для Америки и Европы – он или не он?
С. КУРГИНЯН: Что бы они хотели видеть? Они, конечно, разные. Но что бы они хотели видеть? Они хотели бы видеть сегодня какого-то им подобного, узнаваемого, доброго, покладистого парня.
М. СИМОНЬЯН: То есть, преемника Горбачева.
С. КУРГИНЯН: Да. они хотели бы видеть преемника Горби. Не все, но многие. Но он не Горби. И вторая вещь заключается в том, что, к сожалению, это сумма двух величин. Вы поймите! Это, может быть, трагично, но это так. чем больше вас любят здесь – тем меньше любят там и наоборот. Очень трудно сделать и то, и другое одновременно. Ранний Горбачев, еще надежда здесь, еще надежда там, они совпадают. Дальше – разочарование здесь. И любой национальный политик думает, прежде всего, о том, нравится ли он своим, а потом он хочет еще понравиться чужим. Он не хочет их напугать. Зачем?
М. СИМОНЬЯН: Мне кажется, что мы вообще не можем говорить о неком общем образе, потому, что…
М. МАЙЕРС: Можем! Почему?
М. СИМОНЬЯН: Не можем! Цифры разнятся.
М. МАЙЕРС: Цифры разнятся в голове. Есть репутация.
М. СИМОНЬЯН: В Германии другое. Есть часть людей, для которых Путин однозначно плохой, они ему не доверяют, а есть часть людей, для которых он хороший и они хотят, чтобы он и дальше оставался. Мы можем проанализировать, почему есть одно и почему есть второе. И вот на мой взгляд, то, что связано с недоверием, с испугом и прочим – эта категория людей, во-первых, много читает газеты свои и смотрит телевизор свой, во-вторых, пугает вот это «вдруг откуда не возьмись» опять появившаяся Россия. Еще и осознание того, что от этой России, о которой и думать забыли и бояться перестали, а оказывается есть еще некоторые зависимости. Особенно это касается Европы. Это, наверное, людей и пугает, расстраивает. Есть вторая категория, которых радует и они аплодируют. Это то, о чем я говорила. Это люди, которые видят в возрождающейся России, которую ведет Путин, некий противовес Штатам, некие смелые заявления, которые, может быть, не могут себе позволить их лидеры, а они бы хотели это слышать от своих лидеров.
А. САМСОНОВА: По мере того, как европейцы и американцы начинают узнавать В. Путина в лицо и понимать, что Путин – это президент России, они формируют свое отношение к нему. Тут вдруг оказывается, что, конечно, есть те, кто сразу влюбился и просто его обожает, есть те, кто им недовольны по каким-то рациональным причинам, но, когда социологи задают европейцам вопрос «Вы Путину, как политику, можете доверять или нет?», оказывается очень интересная вещь. Оказывается, что очень большое кол-во людей в Европе не может определиться вообще, что такое Путин и с чем его надо есть. Он настолько не похож, что в Великобритании на простой вопрос «Можно ли доверять В. Путину, как политику?» 50 процентов в 2006 году в июля месяце затруднялись ответить. Во Франции – 43 процента затруднялись ответить, 34 процента в Италии, здесь итальянцы сразу влюбились в Путина и доверяли ему по полной программе. 48 процентов немцев затруднялись ответить, 46 процентов испанцев. Что касается того, кто же доверяет Путину и кто видит в нем политика, который…
М. СИМОНЬЯН: А можно я скажу?
А. САМСОНОВА: Комментарии к цифрам.
М. СИМОНЬЯН: Я вот хотела присутствующим задать вопрос. Вы доверяете Николя Саркози, как политику? Что ответить? Я отвечу – затрудняюсь ответить.
М. МАЙЕРС: Уточняю. Тоня здесь не совсем точно перевела. Здесь не «Кэн ю траст Владимир Путин?» [англ. Can you trust Vladimir Putin? – Можете ли Вы доверять г-ну Путину?], а «Кэн зе Юоропиен Юнион траст Владимир Путин?» [англ. Can the European Union trust Vladimir Putin? – Может ли Европейский Союз доверять Владимиру Путину?]. Так понятнее?
С. КУРГИНЯН: Как это называется? Это называется что образ гетерогенный, какие-то его компоненты вызывают безусловную симпатию, а другие вызывают настороженность. Когда сумма симпатии и настороженности выражается в неопределенной реакции и у вас будет так. Кто он такой? Да, он вроде мне улыбнулся, все так хорошо. Но, с другой стороны, он тут ухмыльнулся, а тут он начал ухаживать за другой девушкой. Вот в этом он мне нравится, а в этом нет.
А. САМСОНОВА: Он противоречив?
С. КУРГИНЯН: В их сознании происходит сшибка двух образов. Теперь смотрите, какие образы. С одной стороны, они по-прежнему хотят, чтобы они не боялись России. Что значит «не боялись России»? Есть две возможности, чтобы я вас не боялся. Первая возможность. Я вас люблю и я вам доверяю, а вторая возможность – я вас начинаю бояться, если вы лежите в полудохлом состоянии и не можете шевельнутся. Страх – есть одна из компонентов отношения к России. Есть две Германии. Германия Шуберта и других, которые бесконечно любят Россию и Германия, которая бесконечно ненавидит и никогда не простит, в том числе, знамя победы над Рейхстагом. Одна Германия будет западать на одно, другая – на другое. Но даже промежуточная будет с одной стороны бояться, а с другой стороны думать: «А может, это и есть тот сильный русский, который сделает…»
А. САМСОНОВА: Спорю цифрами. В том же опросе, тех же людей спрашивают «Угрожает ли Россия глобальной стабильности?», один процесс в среднем в Европе так считает. И этот же один процент во Франции, Великобритании, Испании.
С. КУРГИНЯН: Теперь спросите их, угрожает ли Россия сырьевой зависимостью от Запада? И вы получите другие проценты.
М. СИМОНЬЯН: Возвращаясь к этой теме, мне кажется, что это просто глупый вопрос и на такой вопрос, может ли ЕС доверять Путину, как политику, да или нет могут ответить люди, занимающиеся политикой профессионально, а подавляющее большинство людей, безусловно, затрудняются с ответом.
М. МАЙЕРС: Если мы оставляем этих затрудняющихся за скобками и смотрим, кого больше – доверяющих или нет, у нас получается…
А. САМСОНОВА: … что доверяет 20 процентов, а не доверяет 36 процентов.
С. КУРГИНЯН: Скажите что-нибудь, чтобы я поругал Путина. Мне не хочется выступать в роли непрерывного адвоката Путина. Я спрашиваю вас о другом. Люди, кому вы доверяете? Вот когда вы испытываете это доверие, вы можете испытывать доверие в двух случаях. Если это ваш ручной бой, который идет за вами куда угодно, волочется, как угодно, это свой индеец, наш «сукин сын». И можете доверять сильному человеку, если понимаете, что с ним вместе можете сыграть в одну игру. Главное заключается в том, что пока этот Запад не поймет, что может доверять только сильной России, пока он не поймет, что Россия реально является частью его. Есть простой тест. В 2001 году Путин сделал Бушу то, что не сделал никогда ни один русский политик ни одному американцу. После «найн илевен» [англ. “911” – «одиннадцатое сентября» - нападение на Всемирный Торговый Центр в Нью-Йорке]. В этот момент был единственные и главный шанс, что Россию, наконец, примут в НАТО, что она станет частью этого западного мира «без дураков», что она не будет бояться ракет чужого военного блока, наведенного на ее города. Блэр предложил это. И что мы получили? Отказ. Почему мы получили отказ?
М. МАЙЕРС: Жму вашу руку!
С. КУРГИНЯН: Если мы получили отказ, значит хороший русский – это мёртвый русский? Так вы хотите мёртвым русским показать, что он хороший? Вы хотите предъявить им мёртвого, дохлого русского и чтобы они наконец обрадовались? Так пусть они лучше нас ненавидят. Нет, я хочу, чтобы они нас любили.
М. МАЙЕРС: Между прочим, Маргарита, ваш пример с Мюнхенской речью – это показатель в вашу копилку. Агрессивный Путин – 65 процентов.
М. СИМОНЬЯН: Агрессивный в сторону США, понимаете? Которых боятся еще больше и к Бушу понятно, что отношение везде гораздо хуже, чем к Путину. Не знаю, что там говорят ваши цифры, но наверняка подтверждают.
С. КУРГИНЯН: Есть много людей, которые считают себя западниками, американистами. Но только давайте тогда говорить о союзе Сталина и Рузвельта. Давайте говорить о том, что есть сильная Россия, которая имеет что-то общее и стратегически строит Союз. Нас не пустили в этот Союз в конце Второй мировой войны. Есть у меня друзья с очень большим опытом в разведке и в дипломатической деятельности, которые считают, что Рузвельта просто убили, чтобы нас туда не пустили. Есть такая крайняя точка зрения. Нас не пустили туда в эпоху Кеннеди, нас несколько раз не пускали к этому соединению с Западом. И что же это сегодня за идиотский, самоубийственный, западный мироощутительный тренд, при котором мы делаем всё, и делаем, и делаем, и делаем! А этой интеграции не происходит. Но, извините, тогда получается, что мы сдуру натворили чудовищную беду для своего народа, потому, что подлет этих ракет из Германии, еще с Западной – это одно, а подлетное время этих ракет из Нарвы, вы меня слышите? Или с Украины – это совсем другое.
А. САМСОНОВА: Господа! Когда мы говорим об интеграции, мы говорим о тех решениях, которые принимаются правительствами стран. А нас еще во многом интересует и общественное мнение в этих странах.
М. СИМОНЬЯН: Вы говорите о странах, которые вы сами считаете демократическими?
А. САМСОНОВА: Я говорю о разных странах.
М. СИМОНЬЯН: Мы говорим о Западной Европе.
А. САМСОНОВА: Я не могу в одной и той же мере называть Италию и Великобританию демократическими странами.
М. СИМОНЬЯН: В демократической стране правительство, как принято думать, отражает интересы своего народа. Значит эти вещи более-менее тождественны.
А. САМСОНОВА: Тем не менее, народ с определенной регулярностью делегирует определенным людям и определенным силам право решать за себя какие-то внешне-политические вопросы и имеет возможность, после того, как прошли демократические выборы, не вдаваться в суть очень сложной внешней политики и военной политики, а сказать «Ребята! Вы в этом лучше разбираетесь, вот вам мандат – и вперед!». За этот период, когда прошли выборы, его мнение. Насколько правильно проходит политика, может меняться. Возвращаясь к общественному мнению. Я отвечаю на вопрос Маргариты. В чем конкретно Путин отличается от Буша в общественном мнении Западной Европы? Он отличается в том, что по поводу Буша всем все понятно. Там меньший процент людей. Мы только что смотрели количество людей в Западной Европы, которые не сформировали свое мнение о Владимире Путине. Они не понимают, он свой игрок в чужой команде, он свой игрок в России, Россия идет по тем же принципам, что и их страны. Или наоборот.
М. СИМОНЬЯН: Я думаю, что вы сильно преувеличиваете кол-во людей, которые хоть раз в жизни задумывались об этом вопросе.
С. КУРГИНЯН: А я считаю, что вы недооцениваете фактор «свой – чужой». Буш для них свой. А этот чужой. И две вещи, которые я хочу сказать. Первая. У меня есть и было много знакомых русских, которые считали, что если у них есть миллиарды, они обладают благоприятной этнической спецификой, летают на самолетах, хорошо говорят на английском, то они там не русские, а свои. Так вот, они там были тотально чужими и до сих пор этого не поняли. И второе. До тех пор, пока наша демократия не ответит себе на простой вопрос, что она хочет – жить здесь в неудобной для себя стране или иметь здесь оккупацию и отмечаться в колониальной администрации. Вот до этих пор у всей нашей демократии это сомнение общества будет вызывать резкое падение рейтинга и мы никогда не получим побед демократических партий, но даже умеренных результатов, потому, что сложилось впечатление. Что лучше американской оккупационная администрация, чем неудобная своя власть. Вот это и есть трагическая проблема нашей демократии. До тех пор, пока наша демократия всерьез, не на уровне пиара, а всерьез, не научится быть патриотичной, у нас демократии не будет. Это сейчас ключевой вопрос. Мы никогда не добьемся в России демократии с оккупационным лицом.
М. СИМОНЬЯН: Вот видите, вы не хотели выступать в роли адвоката В. Путина, а получается.
С. КУРГИНЯН: А я хоть одно слово про него сказал? Я это говорил еще 10 лет назад, когда не было никакого Путина. И разве я был неправ? Я говорил, что это будет Веймарская штучка, что эта демократия будет дискредиционная. Вы не слышали слова Ельцина, когда его спросили, знал ли он, что Гайдар – это камикадзе. Он говорил: «Конечно!» «А вы ему об этом сказали?» «Зачем? Он же должен был работать». Вы не почувствовали то, что слово демократия начинают отождествлять со словом «дерьмократия». Мы и дальше будем так жить?
М. МАЙЕРС: Мне бы хотелось последние 9 минут нашей программы вернуться к образу Путина.
М. СИМОНЬЯН: К имиджу на Западе.
М. МАЙЕРС: Все правильно, но это тема другой немножко передачи.
С. КУРГИНЯН: На самом деле – это одна и та же тема.
М. СИМОНЬЯН: Я хотела бы сказать, что не стоит недооценивать степень влияния медиа, потому, что, понятно, что 99,9 процентов населения никогда в глаза не видели российского президента живьем. Всю информацию о нём получают из медиа. Это совершенно не секрет. Если мы проанализируем медиа тех стран, о которых мы говорим, там как-то всё плохо.
А. САМСОНОВА: Там хуже, чем они думают.
М. СИМОНЬЯН: Иногда просто отвратительно. Не везде, но часто. Если бы, например, мы себе позволили, как телеканал, что-то подобное тому, что себе позволяют многие другие телеканалы, я не буду сейчас называть, крика было бы!
М. МАЙЕРС: Мы себе в последнее время вообще ничего не позволяем на телевидении.
М. СИМОНЬЯН: Я не имею ввиду! Я имею ввиду телеканалы не российские. Криков было бы о том, что это чудовищная пропаганда и антипропаганда, столько бы! Когда смотришь репортажи на некоторых телеканалах и видишь, что люди, отстаивающие принципы журналистики, принципы сбалансированности, наглухо, только оппозиция в эфире, исключительная. Никого в этой стране нет, кто поддерживает президента, если верить этому. Такое создается впечатление. Сплошные протесты целыми днями в России и прочее, прочее. Это же медиа.
А. САМСОНОВА: Бывают левые каналы и правые каналы.
М. СИМОНЬЯН: Я говорю, конечно, не обо всех. Я говорю об общей массе, о критической массе, которая формирует критическое мнение. Меня потряс один факт недавно. Мы проводили фокус-групп в разных странах по поводу нас, "Russia Today", как нас смотрят, чего от нас хотят и прочее. И меня потрясли результаты в Польше, фокус-группы в Польше отметили какие-то плюсы. Из минусов они отметили, что в тех репортажах, которые были представлены им, они не увидели массовых протестов. Когда их спросили «А почему вы считаете, что они должны быть?», они сказали: «Потому, что в России ежедневно происходят массовые, десяткотысячные акции протеста. Просто российское телевидение это не показывает». Вот вам мнение страны. Потому, что это так преподносится их СМИ.
С. КУРГИНЯН: Если мы говорим о масс-медиа, то у нас есть две крайности. Первая крайность – сказать, что масс-медиа это и есть масс-медиа, а вторая – теория заговора. Давайте договоримся, что истина посередине.
М. СИМОНЬЯН: Давайте.
М. СИМОНЬЯН: Девочки! Давайте не будем хором. Нет, нет, нет, это наше телевидение само виновато и из-за этого западные так себя ведут.
М. МАЙЕРС: Кроме того, как ведет себя телевидение, есть еще В. Путин, который говорит то, что он говорит. Вот недавно, на днях, что-то такое он сказал про Госдепартамент и они реагируют так, как они реагируют. А как они еще могут реагировать? Сказать «Браво, бис!?»
С. КУРГИНЯН: А Запад может быть неправ?
М. СИМОНЬЯН: Но не в их собственных глазах! А зачем им в собственных глазах быть неправым?
С. КУРГИНЯН: Это не значит, что, если он Запад – он всегда неправ! Но когда-нибудь он может быть неправ.
М. СИМОНЬЯН: : Это вы говорите про нас. Но если мы берем западный американский канал, который рассказывает американской аудитории про плохого президента В. Путина. Как он может быть неправ? Он прав.
А. САМСОНОВА: Не бывает просто американского канала. Люди, судя по исследованиям того, какой медиа смотрят и потребляют жители Европы и Америки, люди с определенными политическими взглядами покупают газеты с определенными политическими взглядами. Люди, которые голосуют за консерваторов, не покупают газеты лейбористов.
М. МАЙЕРС: В общем, идем в Интернет и смотрим сайты.
М. СИМОНЬЯН: Назовите мне газету, которая систематически рассказывала что-нибудь хорошее о России и Путине?
М. МАЙЕРС: Что за подход такой, Маргарита?
С. КУРГИНЯН: Антирусский консенсус двухпартийный. «Американ интерест» [англ. American Interest – Американский интерес] создан специально, чтобы это выражать, возглавляет его г-н Бжезинский, есть мнение элиты и хорошая Россия – это дохлая Россия.
М. МАЙЕРС: Мне хотелось бы последние 4 минуты посвятить опросу «Эхо Москвы». Мы тут так все вывернули, но те люди, которые нас слушают в этот момент, они что-то такое писали. А спросили мы у них, как на ваш взгляд люди в Европе и Америке воспринимают Путина? Как вы это видите? Что люди отвечали?
А. САМСОНОВА: Если разделить все ответы на две группы – он им скорее нравится или не нравится..
М. МАЙЕРС: Как вы думаете, наш президент там нравится или не нравится? Это не научно, это по ощущениям.
А. САМСОНОВА: 15 процентов радиослушателей «Эхо Москвы» считают, что нравится, а 66 процентов считают, что скорее не нравится. Теперь давайте разберемся.
М. МАЙЕРС: Еще, прости, 18 процентов – довольно большое количество людей. Мы здесь забацали еще один вариант ответа – «думаю, он им просто не интересен». 18 процентов так считают.
А. САМСОНОВА: И только 2 процента затруднились ответить. Если нравится, то почему? Он им скорее нравится, потому, что во времена Путина Россия поднимается с колен и они не могут этого не замечать, - так считают только 3 процента, что именно поэтому Путин им нравится. Он им скорее нравится, потому, что выглядит довольно неплохо на фоне Буша.
М. МАЙЕРС: Обсудили.
А. САМСОНОВА: 5 процентов. Это, судя по данным, является неправдой. 7 процентов – он им скорее нравится, потому, что ведет себя ярко и непосредственно, обладает харизмой.
М. МАЙЕРС: Шоуменство, о котором говорили вначале беседы.
М. СИМОНЬЯН: Те вопросы, которые вы до этого цитировали, такие же репрезентативные или нет?
А. САМСОНОВА: Нет, они репрезентативные и их проводят не СМИ, а международные исследовательские компании.
М. МАЙЕРС: А мы здесь дурака валяем.
С. КУРГИНЯН: Почему? Вы национальный канал, вы не можете валять дурака и ваши цифры заслуживают доверия. Давайте их проанализируете.
М. МАЙЕРС: Это аудитория «Эхо Москвы». 66 процентов, кто думает, что Путин, скорее, западному сообществу не нравится. Почему?
А. САМСОНОВА: Довольно забавно. Он им не нравится. Потому, что в них глазах Путин уступает Горбачеву и Ельцину. Как мы выяснили, это является частично заблуждением. Путин довольно сильно уступает во всех странах Европы Горбачеву, а Ельцина он, скорее, обгоняет.
М. МАЙЕРС: Времени нет, Тоня.
А. САМСОНОВА: 30 процентов – он им скорее не нравится, потому, что зачастую ведет себя агрессивно и неадекватно. И 32 процента – он им скорее, не нравится, потому, что политика Путина напоминает времена «холодной войны».
М. МАЙЕРС: У нас остается…
А. САМСОНОВА: Ничего у нас не остается.
М. МАЙЕРС: Одна минута у нас остается. Можно попросить ваш общий комментарий?
М. СИМОНЬЯН: Я просто хочу согласиться со многими тезисами, озвученными коллегой-политологом. И хочу вас спросить, а почему у вас не было «он им не нравится, потому, что Россия становится сильнее»? Мы целый час обсуждали именно это. Россия становится сильнее и они боятся этой зависимости. Этого в опроснике не было. Ну ладно, Бога ради.
М. МАЙЕРС: Мы долго думали, это в позитивные или объективные засунуть.
М. СИМОНЬЯН: Я настаиваю на том, что дела обстоят именно так и передаю слово.
С. КУРГИНЯН: Вы спросили так: «Скажите пожалуйста, почему этот Исаак не нравится Богу?» Он не нравится Богу потому, что он не ест этого, он не нравится… и т.д. Это ответ аудитории, очень типичный. Но аудитория «Эхо Москвы» - это наша национальная аудитория и мы должны считаться с нею ничуть не меньше, чем с любой другой, но то, что это оценки абсолютно типичный спектр ответов – 100-процентно.
М. МАЙЕРС: Понятно. Хорошо это или плохо, судить вам, уважаемые радиослушатели. Я благодарю наших гостей. Это Маргарита Симоньян - главный редактор телеканала "Russia Today" и Сергей Кургинян - политолог, президент международного общественного фонда "Экспериментальный творческий центр". Спасибо.
С. КУРГИНЯН: Спасибо. _________________ A la guerre comme a la guerre или вторая редакция Забугорнова
Мне кажется, что на данный момент, задача хорошего Президента России состоит не в этом. _________________ Вот так это происходит. Вам хочется с кем-то подружиться. Разговаривать вам неохота, встречаться лень, звонить некогда, тусоваться надоело, ужинать тяжело, приходить со своей диетой - неэтично, спать и лежать с вами в широком смысле новые друзья отказываются, молчать с вами им не о чем. В общем, дружить надо было раньше. (М. Жванецкий)
"Дать - не дать..." Что бы все это значило?.. _________________ Вот так это происходит. Вам хочется с кем-то подружиться. Разговаривать вам неохота, встречаться лень, звонить некогда, тусоваться надоело, ужинать тяжело, приходить со своей диетой - неэтично, спать и лежать с вами в широком смысле новые друзья отказываются, молчать с вами им не о чем. В общем, дружить надо было раньше. (М. Жванецкий)
Зарегистрирован: 06.03.2005 Сообщения: 12000 Откуда: Обер-группен-доцент, ст. руководитель группы скоростных свингеров, он же Забашлевич Оцаат Поэлевич
In a year when Al Gore won the Nobel Peace Prize and green became the new red, white and blue; when the combat in Iraq showed signs of cooling but Baghdad's politicians showed no signs of statesmanship; when China, the rising superpower, juggled its pride in hosting next summer's Olympic Games with its embarrassment at shipping toxic toys around the world; and when J.K. Rowling set millions of minds and hearts on fire with the final volume of her 17-year saga—one nation that had fallen off our mental map, led by one steely and determined man, emerged as a critical linchpin of the 21st century.
Russia lives in history—and history lives in Russia. Throughout much of the 20th century, the Soviet Union cast an ominous shadow over the world. It was the U.S.'s dark twin. But after the fall of the Berlin Wall, Russia receded from the American consciousness as we became mired in our own polarized politics. And it lost its place in the great game of geopolitics, its significance dwarfed not just by the U.S. but also by the rising giants of China and India. That view was always naive. Russia is central to our world—and the new world that is being born. It is the largest country on earth; it shares a 2,600-mile (4,200 km) border with China; it has a significant and restive Islamic population; it has the world's largest stockpile of weapons of mass destruction and a lethal nuclear arsenal; it is the world's second largest oil producer after Saudi Arabia; and it is an indispensable player in whatever happens in the Middle East. For all these reasons, if Russia fails, all bets are off for the 21st century. And if Russia succeeds as a nation-state in the family of nations, it will owe much of that success to one man, Vladimir Vladimirovich Putin.
No one would label Putin a child of destiny. The only surviving son of a Leningrad factory worker, he was born after what the Russians call the Great Patriotic War, in which they lost more than 26 million people. The only evidence that fate played a part in Putin's story comes from his grandfather's job: he cooked for Joseph Stalin, the dictator who inflicted ungodly terrors on his nation.
When this intense and brooding KGB agent took over as President of Russia in 2000, he found a country on the verge of becoming a failed state. With dauntless persistence, a sharp vision of what Russia should become and a sense that he embodied the spirit of Mother Russia, Putin has put his country back on the map. And he intends to redraw it himself. Though he will step down as Russia's President in March, he will continue to lead his country as its Prime Minister and attempt to transform it into a new kind of nation, beholden to neither East nor West.
TIME's Person of the Year is not and never has been an honor. It is not an endorsement. It is not a popularity contest. At its best, it is a clear-eyed recognition of the world as it is and of the most powerful individuals and forces shaping that world—for better or for worse. It is ultimately about leadership—bold, earth-changing leadership. Putin is not a boy scout. He is not a democrat in any way that the West would define it. He is not a paragon of free speech. He stands, above all, for stability—stability before freedom, stability before choice, stability in a country that has hardly seen it for a hundred years. Whether he becomes more like the man for whom his grandfather prepared blinis—who himself was twice TIME's Person of the Year—or like Peter the Great, the historical figure he most admires; whether he proves to be a reformer or an autocrat who takes Russia back to an era of repression—this we will know only over the next decade. At significant cost to the principles and ideas that free nations prize, he has performed an extraordinary feat of leadership in imposing stability on a nation that has rarely known it and brought Russia back to the table of world power. For that reason, Vladimir Putin is TIME's 2007 Person of the Year.
No one is born with a stare like Vladimir Putin's. The Russian President's pale blue eyes are so cool, so devoid of emotion that the stare must have begun as an affect, the gesture of someone who understood that power might be achieved by the suppression of ordinary needs, like blinking. The affect is now seamless, which makes talking to the Russian President not just exhausting but often chilling. It's a gaze that says, I'm in charge.
At his dacha outside Moscow, the Russian President spoke candidly about corruption, religion and how he thinks the war in Iraq should end
This may explain why there is so little visible security at Putin's dacha, Novo-Ogarevo, the grand Russian presidential retreat set inside a birch- and fir-forested compound west of Moscow. To get there from the capital requires a 25-minute drive through the soul of modern Russia, past decrepit Soviet-era apartment blocks, the mashed-up French Tudor-villa McMansions of the new oligarchs and a shopping mall that boasts not just the routine spoils of affluence like Prada and Gucci but Lamborghinis and Ferraris too.
When you arrive at the dacha's faux-neoclassical gate, you have to leave your car and hop into one of the Kremlin's vehicles that slowly wind their way through a silent forest of snow-tipped firs. Aides warn you not to stray, lest you tempt the snipers positioned in the shadows around the compound. This is where Putin, 55, works. (He lives with his wife and two twentysomething daughters in another mansion deeper in the woods.) The rooms feel vast, newly redone and mostly empty. As we prepare to enter his spacious but spartan office, out walk some of Russia's most powerful men: Putin's chief of staff, his ideologist, the speaker of parliament—all of them wearing expensive bespoke suits and carrying sleek black briefcases. Putin, who rarely meets with the foreign press, then gives us 3 1/2 hours of his time, first in a formal interview in his office and then upstairs over an elaborate dinner of lobster-and-shiitake-mushroom salad, "crab fingers with hot sauce" and impressive vintages of Puligny-Montrachet and a Chilean Cabernet.
Vladimir Putin gives a first impression of contained power: he is compact and moves stiffly but efficiently. He is fit, thanks to years spent honing his black-belt judo skills and, these days, early-morning swims of an hour or more. And while he is diminutive—5 ft. 6 in. (about 1.7 m) seems a reasonable guess—he projects steely confidence and strength. Putin is unmistakably Russian, with chiseled facial features and those penetrating eyes. Charm is not part of his presentation of self—he makes no effort to be ingratiating. One senses that he pays constant obeisance to a determined inner discipline. The successor to the boozy and ultimately tragic Boris Yeltsin, Putin is temperate, sipping his wine only when the protocol of toasts and greetings requires it; mostly he just twirls the Montrachet in his glass. He eats little, though he twitchily picks the crusts off the bread rolls on his plate.
Putin grudgingly reveals a few personal details between intermittent bites of food: He relaxes, he says, by listening to classical composers like Brahms, Mozart, Tchaikovsky. His favorite Beatles song is Yesterday. He has never sent an e-mail in his life. And while he grew up in an officially atheist country, he is a believer and often reads from a Bible that he keeps on his state plane. He is impatient to the point of rudeness with small talk, and he is in complete control of his own message.
He is clear about Russia's role in the world. He is passionate in his belief that the dissolution of the Soviet Union was a tragedy, particularly since overnight it stranded 25 million ethnic Russians in "foreign" lands. But he says he has no intention of trying to rebuild the U.S.S.R. or re-establish military or political blocs. And he praises his predecessors Yeltsin and Mikhail Gorbachev for destroying a system that had lost the people's support. "I'm not sure I could have had the guts to do that myself," he tells us. Putin is, above all, a pragmatist, and has cobbled together a system—not unlike China's—that embraces the free market (albeit with a heavy dose of corruption) but relies on a strong state hand to keep order.
Like President George W. Bush, he sees terrorism as one of the most profound threats of the new century, but he is wary of labeling it Islamic. "Radicals," he says, "can be found in any environment." Putin reveals that Russian intelligence recently uncovered a "specific" terrorist threat against both Russia and the U.S. and that he spoke by phone with Bush about it.
What gets Putin agitated—and he was frequently agitated during our talk—is his perception that Americans are out to interfere in Russia's affairs. He says he wants Russia and America to be partners but feels the U.S. treats Russia like the uninvited guest at a party. "We want to be a friend of America," he says. "Sometimes we get the impression that America does not need friends" but only "auxiliary subjects to command." Asked if he'd like to correct any American misconceptions about Russia, Putin leans forward and says, "I don't believe these are misconceptions. I think this is a purposeful attempt by some to create an image of Russia based on which one could influence our internal and foreign policies. This is the reason why everybody is made to believe...[Russians] are a little bit savage still or they just climbed down from the trees, you know, and probably need to have...the dirt washed out of their beards and hair." The veins on his forehead seem ready to pop.
Elected Emperor
Putin has said that next spring, at the end of his second term as President, he will assume the nominally lesser role of Prime Minister. In fact, having nominated his loyal former chief of staff (and current Deputy Prime Minister) Dmitri Medvedev to succeed him as President, Putin will surely remain the supreme leader, master of Russia's destiny, which will allow him to complete the job he started. In his eight years as President, he has guided his nation through a remarkable transformation. He has restored stability and a sense of pride among citizens who, after years of Soviet stagnation, rode the heartbreaking roller coaster of raised and dashed expectations when Gorbachev and then Yeltsin were in charge. A basket case in the 1990s, Russia's economy has grown an average of 7% a year for the past five years. The country has paid off a foreign debt that once neared $200 billion. Russia's rich have gotten richer, often obscenely so. But the poor are doing better too: workers' salaries have more than doubled since 2003. True, this is partly a result of oil at $90 a barrel, and oil is a commodity Russia has in large supply. But Putin has deftly managed the windfall and spread the wealth enough so that people feel hopeful.
Russia's revival is changing the course of the modern world. After decades of slumbering underachievement, the Bear is back. Its billionaires now play on the global stage, buying up property, sports franchises, places at élite schools. Moscow exerts international influence not just with arms but also with a new arsenal of weapons: oil, gas, timber. On global issues, it offers alternatives to America's waning influence, helping broker deals in North Korea, the Middle East, Iran. Russia just made its first shipment of nuclear fuel to Iran—a sign that Russia is taking the lead on that vexsome issue, particularly after the latest U.S. intelligence report suggested that the Bush Administration has been wrong about Iran's nuclear-weapons development. And Putin is far from done. The premiership is a perch that will allow him to become the longest-serving statesman among the great powers, long after such leaders as Bush and Tony Blair have faded from the scene.
But all this has a dark side. To achieve stability, Putin and his administration have dramatically curtailed freedoms. His government has shut down TV stations and newspapers, jailed businessmen whose wealth and influence challenged the Kremlin's hold on power, defanged opposition political parties and arrested those who confront his rule. Yet this grand bargain—of freedom for security—appeals to his Russian subjects, who had grown cynical over earlier regimes' promises of the magical fruits of Western-style democracy. Putin's popularity ratings are routinely around 70%. "He is emerging as an elected emperor, whom many people compare to Peter the Great," says Dimitri Simes, president of the Nixon Center and a well-connected expert on contemporary Russia.
Putin's global ambitions seem straightforward. He certainly wants a seat at the table on the big international issues. But more important, he wants free rein inside Russia, without foreign interference, to run the political system as he sees fit, to use whatever force he needs to quiet seething outlying republics, to exert influence over Russia's former Soviet neighbors. What he's given up is Yeltsin's calculation that Russia's future requires broad acceptance on the West's terms. That means that on big global issues, says Strobe Talbott, president of the Brookings Institution and former point man on Russia policy for the Clinton Administration, "sometimes Russia will be helpful to Western interests, and sometimes it will be the spoiler."
Up from the Ruins
How do Russians see Putin? For generations they have defined their leaders through political jokes. It's partly a coping mechanism, partly a glimpse into the Russian soul. In the oft told anecdotes, Leonid Brezhnev was always the dolt, Gorbachev the bumbling reformer, Yeltsin the drunk. Putin, in current punch lines, is the despot. Here's an example: Stalin's ghost appears to Putin in a dream, and Putin asks for his help running the country. Stalin says, "Round up and shoot all the democrats, and then paint the inside of the Kremlin blue." "Why blue?" Putin asks. "Ha!" says Stalin. "I knew you wouldn't ask me about the first part."
Putin himself is sardonic but humorless. In our hours together, he didn't attempt a joke, and he misread several of our attempts at playfulness. As Henry Kissinger, who has met and interacted with Russian leaders since Brezhnev, puts it, "He does not rely on personal charm. It is a combination of aloofness, considerable intelligence, strategic grasp and Russian nationalism" (see Kissinger interview).
To fully understand Putin's accomplishments and his appeal, one has to step back into the tumult of the 1990s. At the end of 1991, just a few months after Yeltsin dramatically stood on a tank outside the parliament in Moscow to denounce—and deflate—a coup attempt by hard-liners, the Soviet Union simply ceased to exist. Yeltsin took the reins in Russia and, amid great hope and pledges of help from around the world, promised to launch an era of democracy and economic freedom. I arrived in Moscow a week later, beginning a three-year stint as a Russia correspondent.
I retain three indelible images from that time. The first: the legions of Ivy League—and other Western-educated "experts" who roamed the halls of the Kremlin and the government, offering advice, all ultimately ineffective, on everything from conducting free elections to using "shock therapy" to juice the economy to privatizing state-owned assets. The second: the long lines of impoverished old women standing in the Moscow cold, selling whatever they could scrounge from their homes—a silver candleholder, perhaps, or just a pair of socks. The third, more familiar image: a discouraged and embattled Yeltsin in 1993 calling in Russian-army tanks to shell his own parliament to break a deadlock with the defiant legislature when everything he was trying to do was going wrong.
Yeltsin bombed his way out of the threat of civil war and managed to hang on to power, but Russia was left hobbled. Virtually every significant asset—oil, banks, the media—ended up in the hands of a few "oligarchs" close to the President. Corruption and crime were rampant; the cities became violent. Paychecks weren't issued; pensions were ignored. Russia in 1998 defaulted on its foreign debt. The ruble and the financial markets collapsed, and Yeltsin was a spent force. "The '90s sucked," says Stephen Sestanovich, a Columbia University professor who was the State Department's special adviser for the new Independent States of the former Soviet Union under President Bill Clinton. "Putin managed to play on the resentment that Russians everywere were feeling." Indeed, by the time Putin took over in late 1999, there was nowhere to fall but up.
Path to Power
That Russia needed fixing was acknowledged by all. But how was it that Putin got the call? What was it that lifted him to power, and to the dacha in Novo-Ogarevo?
Putin's rise continues to perplex even devoted Kremlin observers. He was born into humble circumstances in St. Petersburg in 1952. His father had fought in World War II and later labored in a train-car factory. Putin's mother, a devout Orthodox Christian, had little education and took on a series of menial jobs. The family lived in a drab fifth-floor walk-up in St. Petersburg; Putin had to step over swarms of rats occupying the entranceway on his way to school. Putin's only ancestor of note was his paternal grandfather, who had served as a cook for both Lenin and Stalin, though there's no sign that this gave his family any special status or connections.
Putin describes his younger self as a poor student and a "hooligan." Small for his age, he got roughed up by his contemporaries. So he took up sambo—a Soviet-era blend of judo and wrestling—and later just judo. From all accounts, he devoted himself to the martial art, attracted by both its physical demands and its contemplative philosophical core. "It's respect for your elders and opponents," he says in First Person, his question-and-answer memoir published in 2000. "It's not for weaklings."
It was the KGB that rescued Putin from obscurity—and turned the child into the man. Putin had begun to apply himself to schoolwork, and in 1975, during his senior year at Leningrad State University, he was approached by an impressive stranger who said, "I need to talk to you about your career assignment. I wouldn't like to specify exactly what it is yet." Putin, who had dreamed of becoming a spy, was intrigued. Within months he was being trained in counterintelligence. By the mid-1980s he was assigned to East Germany, where he worked undercover, pursuing intelligence on NATO and German politicians. He was in Dresden, not Berlin where the action was, and probably would have been only a bit player in the Le Carré version of the cold war. But when the Berlin Wall came down in 1989, so did Putin's KGB career. As angry crowds moved on the local KGB headquarters, Putin and his colleagues feverishly burned files that detailed agents' names and networks—so much paper, he recalls in the memoir, that "the furnace burst." Then he slipped into the crowd and watched as the newly liberated mobs sacked the detested building. Within two years, he left the KGB altogether.
Putin's big break was a friend's introduction to Anatoli Sobchak, the liberal mayor of St. Petersburg, who was happy to bring in an intelligent, no-nonsense outsider to help push his reformist agenda. Putin ran the office that registered businesses and promoted foreign investment. He was responsible for ensuring that President Clinton's visit to the city in 1996 went smoothly—it was the first time American officials saw Putin in action. But later that year, Sobchak, damaged by a perception of ineffectiveness and rumors of corruption, lost his re-election bid. As Putin tells us at the dacha, as a member of the losing team, he was suddenly untouchable. "Nobody would hire me there," he says.
So Putin headed to Moscow. What transpired next seemed to Kremlin watchers as unlikely as Chauncey Gardiner's unwitting rise to power in the Jerzy Kosinski novel Being There. Although Putin often says that he had no connections when he arrived in the capital in mid-1996, he had several powerful allies who landed him work in the Kremlin. He became deputy to the head of Yeltsin's general-affairs department. Within two years he was asked to head the FSB, the spy-agency successor to the disbanded KGB. Putin, in his memoir, says he received a call out of the blue asking him to head to the airport to meet Russia's Prime Minister, Sergei Kirienko. Kirienko offered congratulations. When Putin asked why, he replied, "The decree is signed. You have been appointed director of the FSB." Then, in August 1999, Putin was named Prime Minister. It's a grand title, but it doesn't come with much security: Putin was Yeltsin's fifth Prime Minister in 17 months. But Putin did far better than survive; within four months a declining Yeltsin asked Putin to take over as acting President. Putin tells us he initially declined but that Yeltsin raised it again, saying, "Don't say no." By the last day of 1999 Putin was running the country.
We ask if it had ever occurred to Putin that history would place him in such a role. "It never occurred to me," he says. "It still surprises me."
Experts generally believe that Putin won Yeltsin's endorsement because he was competent, because he wasn't part of any of the major Moscow factions competing for power and because his KGB past gave him a source of authority. But they also widely assume that he made a deal with Yeltsin and his family: in return for Yeltsin's endorsement, Putin would not pursue corruption charges against the outgoing President and his relatives, despite the rumors that surrounded the family's dealings. It's impossible to verify, but neither Yeltsin, who died this year, nor his well-connected daughter Tatyana Dyachenko was ever a subject of public investigation (though Putin quickly fired her from her position as a Kremlin image consultant). Indeed, Putin's first decree guaranteed Yeltsin and his family immunity from such probes. Putin explains things to us this way: "Mr. Yeltsin realized that I would be totally sincere and would spare no effort to fulfill my duties and would be honest and see that the interest of the country could be secured." Eight years on, one can't help seeing a parallel with the latest maneuverings in the Kremlin: just as Yeltsin rewarded Putin for his loyalty, now Putin is doing the same for his anointed successor, Medvedev. There is already a new Putin joke: Putin goes to a restaurant with Medvedev and orders a steak. The waiter asks, "And what about the vegetable?" Putin answers, "The vegetable will have steak too."
Taking Control
Putin is no vegetable. In 1999, when he assumed the role of acting President, he was a relative unknown. It was his response to a Chechen rebel incursion in the Russian republic of Dagestan in the North Caucasus that quickly set him on a path toward national glory. Alexei Gromov, who has served with Putin as press secretary since he came to power, remembers being in the room when Putin told his wife Lyudmila that he was preparing to go on a New Year's Eve trip to the war zone to meet with the troops. She was worried about his safety and went along with him. In the end, the trip may have been no more than a calculated, if risky, photo op, but it was effective. Russians met their new leader and admired his courage and energy.
The following year Putin stepped up Russia's invasion of the breakaway republic of Chechnya. Rambo-style, he promised a quick and decisive victory, reiterating his earlier pledge to defeat enemy fighters "even in the toilet." Grozny, Chechnya's capital, was all but obliterated; Russia reassumed power and installed a puppet leader. Despite heartbreaking subsequent Chechen terrorist attacks—including a 2004 assault on a school in Beslan, North Ossetia, where 339 civilians, most of them children, were killed—Russians by and large admire Putin for drawing the line in the south. Having watched Eastern Europe and the Soviet republics slip from Moscow's grip, Russians were happy to keep Chechnya—even a bombed-out Chechnya—in the fold.
To the West, meanwhile, Putin was a mystery. Russia watchers debated endlessly: Was he a pro-Western reformer? (He had worked for Sobchak.) Or a hard-liner? (He was a career KGB man.) Yet just as 9/11 helped define President Bush, so did external challenges allow Putin to grow into a leader. His first steps on the world stage were tentative. His global coming-out had occurred in Auckland at a 1999 meeting of heads of APEC (Asia-Pacific Economic Cooperation) nations. Sestanovich, who was traveling with President Clinton, remembers meeting Putin at Clinton's hotel suite. "He was new on the job then," says Sestanovich, "not at all sure of himself." But Clinton was willing to work with him. Putin tells us how, at an APEC dinner at which he was feeling somewhat lost, Clinton crossed the room past other world leaders and leaned down to talk to him. "Volodya," Clinton said, using the familiar form of the name Vladimir, "I suggest we walk out together from this room." Putin rose to his feet, and the two men strolled out together. "Everyone applauded," Putin recalls. "I will remember that forever." It was Putin's only sign of softness during the 3 ½ hours we spoke.
Clinton was not the only American who found something to like about Putin. Two years later, in a line that has haunted him ever since, President Bush declared that he had looked inside Putin's soul. It was their first meeting, at a summit in Slovenia, and Bush said, "I looked the man in the eye. I found him to be very straightforward and trustworthy...I was able to get a sense of his soul." We ask Putin to return the favor, to describe what he has sensed of the U.S. President's soul. He declines to get personal. "I have a very good personal relationship with Mr. Bush," he says. "He is a very reliable partner, a man of honor."
The terrorist attacks on 9/11 provided Putin with another defining moment. He was one of the first world leaders to offer condolences and help to President Bush. That probably led the U.S. to back off from stridently criticizing the Chechnya adventure. But the initial shared objectives between Putin and the Bush Administration did not last. Putin strongly opposed America's invasion of Iraq and established Russia as a steady voice of opposition to Bush's adventure, demanding that decisions on Iraq be made at the U.N. (where Russia, of course, has Security Council veto power). America's occupation of Iraq has affirmed Putin's sense that he was right. "If one looks at the map of the world, it's difficult to find Iraq, and one would think it rather easy to subdue such a small country," Putin tell us. "But this undertaking is enormous. Iraq is a small but very proud nation." The debacle in Iraq plays into what is perhaps Putin's most cherished foreign-policy dictum: that nations shouldn't interfere in one another's affairs. And what that really means, of course, is that no one should interfere in Russia's affairs.
Another Putin joke: Putin and Bush are fishing on the Volga River. After half an hour Bush complains, "Vladimir, I'm getting bitten like crazy by mosquitoes, but I haven't seen a single one bothering you." Putin: "They know better than that."
A Ruthless Streak
Now that Putin has solidified his grip on power, he no longer seems overly concerned with courting Western approval. Despite a chorus of disapproving clucks from the West, Putin has shackled the press, muted the opposition, jailed tycoons who don't pledge fealty. In Russia this has been a terrible time to be a democrat, a journalist, an independent businessman. Just ask Garry Kasparov. The chess grandmaster—the highest-rated player of all time—is a far cry from stereotypically dysfunctional champions like Bobby Fischer. Kasparov has a keen political mind and a lively sense of humor. For years he has fought an increasingly lonely struggle as a democratic activist facing an uncompromising state. On Nov. 24, while holding a political rally in Moscow, he was arrested on a technicality and spent five days at Moscow's Petrovka 38 jail.
A week or so after Kasparov's release, we are sitting in Moscow's Cosmos Hotel, where he is taking part in a human-rights meeting. Assembled is a ragtag group of Russian activists, and here Kasparov is a star. (Even here his two bodyguards sandwich him whenever he walks about.) Unlike many of Putin's other critics, who seem fearful of chastising their leader openly, Kasparov isn't cowed. "Putin wants to rule like Stalin but live like Abramovich," he says, referring to Roman Abramovich, the billionaire Russian oil trader who owns London's Chelsea soccer team. "Putin's system is more like Mafia than democracy."
Putin's administration has blocked democrats like Kasparov from participating effectively in politics by making it all but impossible for them to meet the entry requirements. The President, in our discussion, routinely suggests that Kasparov is a stooge of the West because he spoke to the foreign press in English after his arrest. "If you aspire to be a leader of your own country, you must speak your own language, for God's sake," he says. Kasparov recently gave up his long-shot race for President.
Dmitri Muratov also knows the difficulties of life in the Putin era. A softspoken, heavyset man whose neatly trimmed beard is turning gray, Muratov is the editor in chief of Novaya Gazeta, a Moscow newspaper, published twice a week, with a reputation for pursuing tough investigative pieces. In the past seven years, three of his journalists have been murdered; all were looking into corruption and wrongdoing. After the third murder, Muratov decided to close the 14-year-old paper to avoid putting any other journalist at risk. But his staff talked him out of it. The paper is perpetually harassed by officials around the country, but, Muratov notes with a weary smile, "we're still alive."
The last of Muratov's journalists to die, Anna Politkovskaya, was shot in the elevator of her apartment building last year on Oct. 7. Alexander Litvinenko, a former FSB officer turned government critic living in London, accused Putin of sanctioning the killing. Within weeks, Litvinenko himself was dead too, killed by radiation poisoning from a mysterious dose of polonium 210. (Britain wants to charge a former KGB officer, Andre Lugovoy, who has just been elected to Russia's parliament, with the killing. He denies it, and Russian law prevents the extradition of Russian citizens.)
Muratov, for his part, doesn't know who ordered his journalists' killings. He says only that he blames "corruption," which has flourished during Putin's eight years.
Although few Russians seem to think Putin himself is corrupt, it is commonly believed that he is surrounded by business and political heavies who are amassing millions in payoffs. Indeed, if anything can bring him down, it may well be graft. As long as living standards rise, people are more likely to forgive the perception that officials are getting obscenely rich by demanding illicit payoffs. But if the economy stops growing—if the price of oil falls back to earth—Putin will face a challenge, whether from the masses in the streets or from military and civilian challengers.
One insider, who asked that his identity be protected, spelled out for us just one example of how the game is played, detailing the payments a prospective regional governor has to make to political bagmen in Moscow in order to get the Kremlin's nod for the post. For wealthier regions, such an endorsement can cost as much as $20 million, money that the politicians raise quietly from corporate "sponsors" that expect special treatment in return. The amount of money flowing to kingmakers in the Kremlin, in other words, is staggering.
When we ask about the view that he is surrounded by corrupt officials, Putin turns testy: "If you are so confident, then I presume you know the names and the systems and the tools...Write to us." As for Politkovskaya, who had been investigating policy failures and human-rights abuses in Chechnya when she was killed—and who authored the 2004 book Putin's Russia: Life in a Failing Democracy—Putin says he believes she was murdered by a provocateur to cast suspicion on his administration.
For all the attention the outside world pays to such cases, formal polls make it clear that within Russia, Putin's critics are in the minority. For every journalist distressed at the rollback of freedoms, there are scores of Russians who quietly applaud Putin's efforts to reassert stability. Once a year, when Putin takes phone calls from citizens around the country, tens of thousands of people try to get through. Listening to the calls, however screened and rehearsed they may be, one is struck by the ardor of the appeals to the President to get things done and by the broad range of information at Putin's fingertips. (A woman who lives on an island off Vladivostok complained about the local ferry service. Putin told her a bridge will soon be built to link the island to the mainland.)
Certainly life in Russia today is better than it has been for years. The stores are stocked with goods. The once worthless ruble is a genuine currency, strengthening against the dollar these days. Crime persists, but the cities are not as rough as in previous years.
And then there are the President's loudest and most visible defenders: members of Nashi (Ours, in Russian), the cultish pro-Putin youth movement. In mid-December, about 20,000 of the Nashi faithful from all over Russia gathered for a rally by the Kremlin walls to celebrate the recent victory of Putin's United Russia Party in elections to the parliament. From the stage, speakers, rock singers and rappers declared their patriotism and love for the President. A banner read, into the future with putin! Someone introduced Dasha, a 10-year-old member of Mishki (Bear Cubs), the new children's division of Nashi. "I love Russia," said Dasha. "I love teddy bears. I love Putin. Together we will win!"
I went to Nashi's Moscow headquarters a few days later and met with Lyubov Serikova, a pretty 22-year-old redhead from Russia's Chuvash Republic who is a rising star in the organization. She was thrilled with the recent election and credited Nashi with helping thwart an unnamed enemy's attempt to launch an "orange revolution" in Russia. Her world seemed conspiratorial, and she echoed Putin's own statements: those who run against the President were trying to bring the country down. Putin, she said, "has made Russia a leading country in just a few years."
When we finish talking, I take a look at an official Nashi poster hanging outside her office, which excoriates U.S. policies. It's reminiscent of Soviet-era propaganda with its non sequitur acceleration of hysteria: "Tomorrow there will be war in Iran. The day after tomorrow Russia will be governed externally!" But this is no fringe group. Putin frequently visits Nashi's training camps and meets with its leaders. And from there he sometimes launches anti-Western tirades, including a recent blast at London authorities who are demanding the extradition of the suspected killer of Litvinenko.
Putin's mission is not to win over the West. It is to restore to Russians a sense of their nation's greatness, something they have not known for years. This is not idle dreaming. When historians talk about Putin's place in Russian history, they draw parallels with Stalin or the Tsars. Putin, one can't stress enough, is not a Stalin. There are no mass purges in Russia today, no broad climate of terror. But Putin is reconstituting a strong state, and anyone who stands in his way will pay for it. "Putin has returned to the mechanism of one-man rule," says Talbott of the Brookings Institution. "Yet it's a new kind of state, with elements that are contemporary and elements from the past."
And there's plenty that could go wrong. The depth of corruption, the pockets of militant unrest, the ever present vulnerability of the economy to swings in commodity prices—all this threatens to unravel the gains that have been made. But Putin has played his own hand well. As Prime Minister, he is set to see out the rest of the drama of Russia's re-emergence. And almost no one in Russia is in a position to stop him. If he succeeds, Russia will become a political competitor to the U.S. and to rising nations like China and India. It will be one of the great powers of the new world.
Back at the dacha, with snow falling lightly outside, our dinner and discussion continue. Putin has been irritable throughout, a grudging host. Suddenly, at 10 o'clock, he stands and abruptly ends the evening. "We've finished eating, there's nothing more on the table, so let's call it a day," he declares. Actually, the main course (choice of sturgeon or veal) and dessert ("bird's milk" cake)—lovingly printed in gold ink on the prepared menu cards—haven't yet been served. The Russian President's brusqueness is jarring. Have our questions angered him? Bored him? Does he have another appointment? It's not clear. "Bye bye," says Putin—in English—as he walks briskly out of the room. The work of rebuilding Russia, apparently, is never done.
—with reporting by Yuri Zarakhovich and Dario Thuburn/Moscow _________________ A la guerre comme a la guerre или вторая редакция Забугорнова
Последний раз редактировалось: Zabougornov (Понедельник, 24 Декабрь 2007, 17:37:06), всего редактировалось 1 раз
Зарегистрирован: 06.03.2005 Сообщения: 12000 Откуда: Обер-группен-доцент, ст. руководитель группы скоростных свингеров, он же Забашлевич Оцаат Поэлевич
В понедельник мировые СМИ продолжают комментировать присуждение журналом Time звания "Человек года – 2007" российскому президенту и слухи об огромном богатстве Путина. С резкой критикой выступает Гарри Каспаров, сомнениями о стабильности и свободе в России делятся другие эксперты.
The Wall Street Journal публикует материал своего постоянного автора – экс-чемпиона мира по шахматам и лидера оппозиционной коалиции "Другая Россия" Гарри Каспарова. С тех самых пор, как президент Владимир Путин восемь лет назад вступил в должность, политическое и медийное руководство на Западе тратит массу времени и сил, пытаясь взглянуть в позитивном свете на стремительное откатывание России от демократии, пишет Каспаров. К сожалению, у скатывания России к диктатуре нет положительных сторон. Английская поговорка "У всякой тучи есть своя серебряная подкладка" тут неприменима. Если "подкладка" и есть, то она больше похожа на железную.
Каспаров комментирует высказывание госсекретаря США Кондолизы Райс, затронувшей тему "Медведев как следующий президент". В официальной стенограмме сказано: "Госсекретарь Райс: "Ну, я так подозреваю, в марте они все-таки проведут выборы" (Смех)". Возможно, пишет противник путинского режима, мое чувство юмора притупилось за пять суток, которые я в ноябре провел в московской тюрьме за то, что протестовал против этих фиктивных выборов. Или, возможно, дело в том, что я читаю о постоянных преследованиях моих товарищей, политических активистов, по всей стране. Мадам Госсекретарь затем одобрительно высказалась о Медведеве, изобразив все так, словно недемократический характер его отбора – лишь мелочь, вызывающая легкую досаду. Последний элемент демократии, сохранившийся в России, – процедура передачи власти – будет уничтожен. Будут ли Путина и его преемника и после этого встречать с распростертыми объятиями в клубе ведущих демократических стран? – задается вопросом Каспаров, которые ратует за исключение России из "большой восьмерки".
По поводу присуждения Путину звания "Человек года" Каспаров пишет следующее. Конечно, журнал Time предпринял заметные усилия, чтобы пояснить: присвоение Путину данного звания – это "не знак одобрения", его удостаивается человек, который дал больше всего информационных поводов, "изменяя мир к лучшему или к худшему". Тем не менее, в статье Путина похвалили за то, что он вернул своей стране ведущие позиции на международной арене, рассеял "анархию" и возродил чувство гордости своей нацией. То же самое можно было бы сказать об Адольфе Гитлере в 1938 году, когда пришел его черед стать "Человеком года" журнала Time. "Фашизм, – писал тогда Time, – обнаружил, что свобода прессы, слова, собраний – это потенциальная угроза его собственной безопасности". Эти слова одинаково применимы и к зиме нынешнего года в России, полагает автор.
Задумаемся о том, продолжает он, когда именно журнал объявил о своем выборе – сразу после фиктивных парламентских выборов, которые обогатили послужной список Путина в области искоренения демократии во всей России. О статье Time кремлевская пропаганда будет кричать как о знаке одобрения политики Путина. Рядовым людям скажут, что даже Америка, которую Кремль постоянно проклинает как врага, вынуждена признать величие президента. На международной арене все будут фокусироваться на мифе о том, что Путин создал "сильную Россию". В действительности он и его дружки превратили государство в пустую скорлупу. Большая часть власти теперь принадлежит сверхкорпорациям типа "Газпрома" и "Роснефти", а также горстке преданных людей, которые ими руководят.
Режим Путина привел Россию от хрупкой демократии к эффективному мафиозному государству. Это был впечатляющий акробатический трюк – вести себя как тиран, одновременно оставаясь любезным Западу. После каждой операции по подавлению, когда значимой международной реакции она не встречала, Путин сознавал, что можно безнаказанно сделать еще один шаг. Как всегда, задабривание во имя "реалполитик" только поощряет потенциальных диктаторов, заключает лидер "Другой России".
The Washington Post подвергает сомнению "Миф о сильном правителе" Путине. Журнал Time, по мнению Фреда Хайэтта, подтверждает основной миф, который культивирует сам Путин, который постоянно поддерживала администрация Буша и который все чаще воспринимается как исторический факт: считается, что при переходе от демократии к авторитаризму Путин трансформировал хаос в стабильность. Россия десять лет назад, указывает старший редактор Time Натан Торнбург, была "бесконтрольной и беспорядочной страной, где господствовали чудовищный уровень преступности и кремлевская клептократия Бориса Ельцина". В действительности, после того как Путин в 2000 году стал президентом вместо Ельцина, ситуация с преступностью ухудшилась, так же, как и с коррупцией.
Автор предлагает ознакомиться со статьей, которую опубликовали в журнале Foreign Affairs Майкл Макфол и Кэтрин Стоунер-Вайс из Стэнфордского университета. Они приводят официальную российскую статистику: среднее число убийств за год выросло с 30,2 тыс. в 1995-1999 годах до 32,2 тыс. в 2000-2004 годах. В то же время в 2006 году в рейтинге организации Transparency International отмечается как никогда высокий разгул коррупции в России: она заняла 121-е место из 163 стран. Несмотря на то, что взлетевшие цены на нефть наполнили российскую казну, а зарплаты в правительстве выросли более чем вдвое, россияне стали умирать раньше (средняя продолжительность жизни российских мужчин – 59 лет), чаще болеть, больше пить и заводить меньше детей.
На чем же в таком случае основывается этот миф? Как Польша, Эстония и многие другие государства, Россия пережила посткоммунистический период. Она подходила к безопасному берегу уже тогда, когда Путин занял президентский пост. В числе самых больших грехов Ельцина было посягательство на демократию – он не позволял чересчур много свободы – однако он передал в наследство Путину страну с живой прессой, конкурирующими политическими партиями и энергичным гражданским обществом. Наравне с Польшей, Эстонией и остальными государствами Россия могла бы сделать выбор в пользу процветания и демократии. Но Путин принял иное решение, сожалеет Хайэтт.
Газета Christian Science Monitor озаглавила редакционную колонку "Жить по правде". Владимир Путин стал "Человеком года" по версии журнала Time? А как же лидер российской оппозиции Гарри Каспаров, который был вынужден отказаться от участия в президентской гонке из-за преследований властей? Свободе во всем мире в этом году пришлось туго, если не сказать хуже, причем немало этому способствовал господин Путин, полагает издание. Благотворительная организация Freedom House, которая отслеживает ситуацию с гражданскими свободами и правами человека, пришла к выводу, что в 2007 году "усилилось наступление" на свободу. До этого в течение десяти лет в данной области отмечалась "стагнация".
Как и Вацлав Гавел, бывший антикоммунист и диссидент из Праги, который позже стал президентом свободной Чехословакии, люди, которые борются за свободу, не знают, когда их действия принесут плоды. Но они не останавливаются. Их действия – и масштабные, и малозначительные – показывают, что преследования являются воплощением лжи. Их действия придают смелости другим людям, чтобы и те стремились жить по правде, указывает издание.
Британские издания продолжают муссировать тему о гипотетическом богатстве Владимира Путина и слухи о его активах в "таинственной нефтяной компании Gunvor". The Independent публикует статью "Вопрос на 40 миллиардов: насколько богат Путин?".
На фоне ведущейся между враждующими кремлевскими кланами подковерной борьбы, которая ужесточилась ввиду грядущего в будущем году ухода Путина с поста президента, возник ряд вопросов относительно якобы тайно накопленного им многомиллиардного состояния. Политолог Станислав Белковский утверждает, что Путин, который на руководящие посты в ключевых государственных компаниях назначил своих друзей и союзников, скрывает от всех личное состояние в 40 млрд долларов (20 млрд фунтов), которое предположительно хранится в Швейцарии и Лихтенштейне. Если эти утверждения соответствуют действительности, то Путин – богатейший человек России, сообщает издание.
Однако сам Белковский, по словам которого Путин через секретные счета в европейских банках контролирует акции "Газпрома" и других энергетических компаний, является противоречивой фигурой, пишет обозреватель Шон Уокер. В 2003 году он написал статью, в которой утверждал, что глава российского нефтяного гиганта ЮКОС Михаил Ходорковский замышляет государственный переворот. Вскоре после этого Ходорковский был заключен в тюрьму, где томится до сих пор. Издание приводит мнение российского политолога Алексея Макаркина: "Белковский – провокатор. Я не знаю, зачем он такое сказал и работает ли он на кого-нибудь, но нам, похоже, еще предстоит увидеть не одно... такое заявление по мере приближения выборов".
The Guardian пишет: "Таинственная нефтяная компания отрицает, что Путин является держателем части ее акций". В Gunvor опровергли информацию о том, что он является "бенефициаром" компании, но подтвердили, что основатель компании связан с Путиным узами дружбы. В заявлении исполнительного директора Gunvor Торбьорна Торнквиста говорится, что предполагать, будто компания извлекала выгоду из якобы имевших место тесных связей с Кремлем, "совершенно ошибочно".
На страницах пятничного номера Guardian, напоминает издание, российский политолог Станислав Белковский утверждал, что Путин посредством "непрозрачной сети офшорных трастов" контролирует "по крайней мере 75%" компании Gunvor. Белковский сказал в интервью Guardian: "Конечно, фамилия Путина не фигурирует ни в одном списке акционеров. Это непрозрачная схема поступенчатой собственности офшорных компаний и фондов. Конечная точка – в Цуге (Швейцария) и в Лихтенштейне. Владимир Путин, по-видимому, является владельцем-бенефициаром". Кроме того, утверждает Белковский, президент контролирует 37% акций "Сургутнефтегаза", нефтеразведочной компании и крупнейшего российского добытчика нефти, а также 4,5% "Газпрома".
Между тем в своем письме Торнквист впервые признал, что Путин дружит с одним из основателей Gunvor Геннадием Тимченко – избегающим публичности российским бизнесменом, который живет в Швейцарии. Размер его состояния неизвестен. "Тимченко действительно познакомился с президентом Путиным еще до того, как он получил известность, – пишет Торнквист. – Впрочем, предположения о том, что у них общее прошлое в КГБ или что у них якобы был общий бизнес, абсолютно неуместны". _________________ A la guerre comme a la guerre или вторая редакция Забугорнова
Вы не можете начинать темы Вы не можете отвечать на сообщения Вы не можете редактировать свои сообщения Вы не можете удалять свои сообщения Вы не можете голосовать в опросах
FAQ
Поиск
Пользователи
Группы
Регистрация
Профиль
Войти и проверить личные сообщения
Вход
. Задача хорошего Президента: дать всем понемногу.
Мне кажется, что на данный момент, задача хорошего Президента России состоит не в этом. 
Задача хорошего президента России в данный момент не дать всем понемногу 
